К этой музыке в шуме клавиш

07:07 pm - Анонс

Анонс вечера "Искусство и религия".
Если перейти по ссылке, то афишу можно немного увеличить.


«Афиша - Искусство и религия»

02:27 pm - Цыпленок жареный

Согласитесь, всегда любопытна расстановка акцентов в якобы ощеизвестном:

***
Цыпленок жареный,
Цыпленок пареный
Пошел по улицам гулять.
Его поймали,
Арестовали,
Велели паспорт показать.

— Я не кадетский, 
Я не советский,
Я не народный комиссар.
Не агитировал.
Не саботировал,
Я только зернышки клевал!
(Я не советский,
Я не кадетский.
А я куриный комиссар.
– Я не расстреливал,
Я не допрашивал,
Я только зёрнышки клевал!)

А на бульваре
Гуляют баре,
Глядят на Пушкина в очки:
— Скажи нам, Саша, 
Ты — гордость наша, 
Когда ж уйдут большевики?

— А вы не мекайте, 
Не кукарекайте, -
Пропел им Пушкин тут стишки,
— Когда верблюд и рак 
Станцуют краковяк, 
Тогда уйдут большевики! (Кабаре Безумного Пьеро поет: "большевички"!!!!)

Тверская улица, 
Кудахчет курица:
— Когда ж уйдут большевики?
Полночи нету,
А по декрету
Уже пропели петухи.

У меня нет сомнений в том, что эта версия относится к самым старым редакциям песни. Здесь и слово «баре», позднее ушедшее из активного обихода, и сама постановка вопроса: «Когда уйдут большевики?», несомненно, относящаяся к тому же времени. Правда, моя бабушка еще на моей памяти (т.е. во второй половине 40-х — начале 50-х) раскладывала пасьянсы: «Когда кончатся большевики?» Если пасьянс сойдется, то скоро. Впрочем, это уже была дань привычке. Традиция раскладывать упомянутый пасьянс восходила к послереволюционным годам и к ее жизни в родном Саратове. Но, конечно, принадлежала она более широкому кругу дворянства, т.е. тех самых «бар», о которых упоминается в песенке. Здесь и Тверская улица, и бульвар у Тверских ворот с памятником Пушкину, естественно, до передвижения монумента в 1950 г. на противоположную сторону улицы. И «декретное время», введение которого еще воспринимается как новшество. Первое постановление о нем, т.е. о переводе стрелок на час вперед с 30 июня 1917 года, было принято Временным правительством 27 июня, но в декабре того же года отменено большевистским Совнаркомом, вновь восстановившим «астрономическое» время. В дальнейшем, однако, советское правительство неоднократно переводит стрелки часов на один, на два, даже на три часа, а окончательно «декретное время» устанавливается в конце 1922 года. Многими в те годы эти временные смещения воспринимались весьма болезненно и, вероятно, с этим связано появление в песне фразы «Полночи нету, а по декрету уже пропели петухи...». Скорее всего, песенка отражает ситуацию 1918-1921 гг. Еще в обиходе старые паспорта: единая советская паспортная система будет введена только 27 декабря 1932 г.

Но главное — разгул террора, допросы и расстрелы: «Я не расстреливал, я не допрашивал...», уличные облавы с проверками документов, вымогательством и грабежами: «Паспорта нету — гони монету! Монеты нету -снимай пиджак!» или «Садись в тюрьму!» В повести Алексея Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1924-1925) подобный арест описывается следующим образом:

«Из темноты выросли трое рослых в солдатских шинелях. Крикнули грубо:
— Что за люди?!
— Покажь документы!»

После этого герой оказывается в тюрьме, где происходит такой разговор с соседями по камере:

«Он подполз к ним, всмотрелся, сказал шепотом:
— Меня допрашивали насчет сапожного крема...
— Анархист? — спросил левый из сидевших у стены.
— Боже сохрани! Никакой я не анархист. Я просто — мелкий спекулянт...
— Цыпленок пареный — сказал правый у стены, с ввалившимися щеками.
— Растолкуйте мне, хоть намек дайте, — что это за крем такой, за что они меня мучат?..»

Нет никакого сомнения в том, что в повести Алексея Толстого собеседник Невзорова имеет в виду нашу песенку — это едва ли не первое ее упоминание в литературе. А слова «Я просто — мелкий спекулянт...» и «Цыпленок пареный...» звучат почти как прямая цитата из нее. Толстой же покинул Москву в 1918 году, в 1919-ом через Украину и Одессу уехал за границу и вернулся в Советскую Россию только в 1923 году. Не исключено, что «куплеты о цыпленке» он знал еще до эмиграции — действие повести происходит как раз в 1919 году...

Сергей Неклюдов
Шансонье, №9(12) октябрь, 2006

Цитируется по :
http://www.shansonprofi.ru/archiv/notes/paper199/

09:08 pm - Геннадий Гор

Борис Парамонов:  "...Интереснее другое: а сами обэриуты, а сам Хлебников откуда взялись и что являли? Тут несомненно одно: их появление было прямой реакцией на новый, нетрадиционный и, как стали говорить позднее, дегуманизированный мир, бывший одновременно машинным, техногенным – и архаически-инфантильным. «Детские пальцы – рисунок опасный»: вспомним, что дети – отнюдь не гуманны, не сентиментальны, а скорее жестоки. Можно сказать, что современное искусство, с самого кубизма начиная, в своем построении, вернее разложении мира, моделирует эти детские забавы: что может быть интереснее, чем оторвать крылья у мухи или жука и посмотреть, что из этого получится? Или даже, как эренбурговский Хулио Хуренито, распилить столовым ножом кошку, чтоб посмотреть, что у нее внутри. Кстати, некоторые стихи Гора очень мне напомнили раннего Эренбурга, его «Стихи о канунах». И вот таким забавам предалось нынешнее человечество, разрушая и расчленяя на части традиционный, устойчивый, измеренный и взвешенный классический мир.
Вот этим интересны новооткрытые стихи Геннадия Гора. Он поэт вторичный, работающий в чужой поэтической системе, но у него исключительно точное эстетическое чутье и единственно верная художественная реакция. На кошмар войны и блокады – современный кошмар – он слепым и тем самым  безошибочным инстинктом ответил так же, как всё современное искусство, весь авангард двадцатого века отвечал на тот же двадцатый век.
Вот стихотворение Геннадия Гора, которое мне  понравилось:
 
​​Хохот в лесу. Мзда на мосту.
Свист вонзившийся в похоть.
Ночной птицы плач.
Девушка – кукиш, унылый калач,
Колесо по руке, поцелуй палача.
Топором по плечу. Полечу к палачу.
Смешалося всё, румынка с ребенком
 И кровь, и рябина, и выстрел, и филин,
И ведьма двуперстая вместе с теленком,
И мама, и ястреб безумьем намылен,
И брюхо, и ухо, и барышня – срам
С тоскою, с доскою, с тобой пополам.
Я море прошу, но море – молчальник.
Я ухо держу, но ухо – начальник.
Я маму хватаю, но мама кипит.
Я папу за лапу, но папа сопит.
Подушкой у чёрта, убитый клюкою
Я с Вием, я с Ноем, я вместе с тобою.
Я с дедушкой в яме, с женой на краю,
 Я в щёлке, я в дырке, в лохматом раю.
Я – сап, я кукушка, чахотка и сон.
Я – веник, я – баня, я – тыква, я – сом.
Я пень королю. Я помощник тюрьме.
Я поп без ноги, помещик в суме
С доскою, с тоскою, с лягушкой в уме.

http://www.svobodanews.ru/content/transcript/24576150.html

08:12 pm - семинар поэзии в ИЖЛТ

Виген Аракелян

***

Маленькими шажками идёт, идёт и уходит,

Снимает пыльные ботинки и за порог

Выходит, так, как будто заходит

Туда, где стол из орешника и творог в тарелке горой.

Но главное там тепло особое сочится из щелей,

И не стыдно, что одежда изношена до дыр,

И что-то льётся на плечи из облака, как елей

Как будто недостающей напиваешься воды.

И садится, медленно голову к коленям склонив.

- У ног маячит с красной полоской синенький мячик.

Облезлые ступени трогают солнечные огни -

Думает, пустяки - девочка я или мальчик. 

*** 

в домике тоненьком из потемневшего дерева

жёлтый цвет в окне рассыпается

из комнаты в комнату ребёнок проходит

ребёнок другой ещё просыпается

(кругом воркотня и слёзы катятся)

детей когда они ещё были детьми

из рек вылавливали сетью

аккуратно перетягивали в свет из тьмы

и оборачивали в плетённые пальмовые листья

детей стоящих теперь на ступеньке

пугает темнота последнего этажа

- мне в детстве не нравилась молочная пенка

но молоко так любят ёжики

ёжики ёжики длинноносые звездочки

боженька боженька как мы счастливы боженька 

12:21 pm - поэзия ХХI

Владимир Леонович

СЕЛО НИКОЛА

Эту зиму колю я дрова на морозе.

Разбираюсь в березе, понимаю осину,

каковая внутри собрала все оттенки январской зари —

так и в печке дойдет добела и дотлеет дотла.

А сосновый кряжок расколю:

эти волны, эти цепкие болоны... Развалю —

и на сколе смоляную волну повели эти доли

во всю долину!

Отливает шафраном ольха:

под сугробом поленница —

что лазоревки, что твои снегири!

Ах, беда не беда, а беда не лиха —

тот смотри, кто не ленится.

Как спасаюсь? До зари просыпаюсь,

прыгаю в полынью. Жизнь подобна моя житию.

Примерзаю ко льду, вылезаю, по снегу бреду

к ризам.

Чуть заря. Ветерок и по телу парок.

У меня ревматизм и сердечный порок.

Уважаемую болезнь лечат — наоборот.

Только разве для этого лезем под лед?

Быстрина струи черные вьет, и мерцающим настом

под шагом нечастым промерзлое поле поет.

Славным мастером отлита на окрестную весь

музыкальная эта плита — затаенная песнь.

Поле, поле, еще мы споем...

Не похожа заря на зарю —

это девочки в классе моем:

узнаю, узнаю... В лес хожу с бедной Лялькой,

с ружьем.

Лялька бедная умерла — без меня отравилась,

скулила, ждала...

Только я не охотник в лесу: слишком вижу красу

то театра, то храма. Открыто

совершаются величайшие драмы: вижу Лира,

узнаю Ипполита,

природа смела в каждом сдвиге.

Отделите добро ото зла — будут книги.

Все меня изумляет. Всполохнется тетерка

и пулей с-под снега вылетит и петляет! —

только слово сообразить успеваю —

выстрелить забываю.

Но потом, все равно, жиловатое мясо от страха черно,

подожмется в печи, зарумянится —

из меня так и не получилось вегетарианца.

Будут по полу красные блики — спаси-сохрани! —

женщину прогони, слово выкинь:

нет, учитель, ни возраста, ни тебе пола —

школа! Дети — и только они,

да твои наблюдающий дни чудотворец Никола...

Все слова сохрани. Таково,

недостойный, живу возле храма его.

Колокольню и купол алтарный снесли.

Храм походит на остов

опрокинутого корабля на мели,

на угоре погоста.

Но зажмурься — и мнится,

будто цел и хорош на заре...

Вон — белье кладовщица развешивает в алтаре.

05:35 pm - Как обаятельны

Оригинал взят у post__coitum в Как обаятельны

жизнь коротка, а музыки так мало
достойной исполняться в голове
есть песенки четыре, три, нет, две
или одна, но я забыл начало

Юрий Цаплин

....Вспоминается еще почему-то «Храни меня, мой талисман» Адабашьяна и «Ленин всегда живой» школьного хора

Александр Месропян

12:49 pm - Ольга Седакова сказала...

"Философ и переводчик Ф. Гельдерлина на французский Ф. Федье удачно назвал то, что происходит со словом в стихе, «виражом»: внутри слова появляется некий смысловой вираж, поворот, скачок. Поэзия, таким образом, если и служит языку, то именно тем, что ему сопротивляется, пытаясь именовать то, чего язык назвать не смог и, вероятно, не может...

Наша цивилизация слишком отрезала себя от всего несоциального, не сотворенного человеком, не «искусственного». «Культура» представляется нам в образе некоего здания, технического объекта, а не растения, дерева, корни которого глубже интеллектуальной поверхности. Герметичная, тотальная социальность нашей современности – своего рода новое варварство. Звук языка и звук поэзии размыкают эту герметичность...".
http://www.pravmir.ru/olga-sedakova-o-slove-zvuk-i-smisl/  (опять спсб avvas )

P.S. Если присмотреться к социуму, то наступила эпоха "блочная". Не деталь, а целый блок проще заменить. И в поэзии то же самое: корпусы стихов пишутся блоками (одной пластикой), проще выбросить блоками, в книге приблизительны не отдельные стихи, а сама интонация говорения, фигура умолчания...
И еще. А вдруг сама Седакова (Шварц, Кривулин, Лосев, Гандельсман, Цветков, Гронас и .....)  социально ориентирована(ы) примерно так: нет ощущения, что в их стихах сначала шуршат)) птицы, скрипят деревья, а потом  городские окна, соковыжималки, диммеры, свч и т.п.? В стихи (в фоносемантику) "механизмы" жизни природной не совсем встроены. (Ну, сие не тотально, да... комар залетает, чувствуется)  Мандельштам и Пастернак, скажем, из леса если и не выбираются, то хрустят на зубах у мысленного игрушечного волка вполне по-мандельшта-пастерна-ковски. Я знаю, это нас Бродский заразил. Начиная с него - все какие-то чуть-чуть пластмассовые несъедобные;)). Хотя вот есть же Леонович, Айзенберг, Веденяпин, (Кривулин, Гронас...)))... Гуляют всюду, читают Фроста не только людям)))

12:43 pm - стихи

            ***

По мне, так способ, которым не петь

и гибелью не сорить,

порою похож на цветущую ветвь,

реже - похож на нить,

забытую тем, кто мадам Бовари

видел точнее всех...

Если отчаянье бродит в крови,

может, терпеть – не грех?

Если нам не о чем больше молчать,

о чем тогда говорить?

— Что ж, позовите ему врача:

он собирается жить.

Походя, как самурай в бреду,

город вспорот рекой.

Старое фото: в Нескучном саду —

дерево за спиной.

                       1999, 2001, 2012 гг

10:44 pm - Олег Дорман "Нота". Рудольф Баршай.

"....Когда мы отмечали завершение наших съемок, я сказал ему: "Мне кажется, что вы всю жизнь занимались музыкой и сами стали музыкой". Он улыбнулся и не протестовал. Я действительно думаю, что он стал не человеком, вспоминающим о своей жизни: он стал музыкой. Елена Сергеевна рассказала мне о его последних днях в больнице - Рудольф Борисович говорил: "Я все время слышу потрясающей красоты музыку, которую я никогда не смог бы записать нотами".

http://www.svobodanews.ru/content/article/24561038.html

10:52 am - Блок. "Незнакомка".

Одно из ключевых слов в "Незнакомке" - глухота. Развертывание его идет с первых строк. Воздух над ресторанами, как вы помните, горячий, дикий и глухой. Горячий - обыденная реальность.  Четыре - шесть плит, печь отдельно, вытяжка в виде продолговатой  трубы дает марево над крышей, как над асфальтом или пустыней. Далее, помимо нарастающих по долготе провалов в реальность, можно увидеть векторные связи в «обличении вещей невидимых»: воздух дик, потому что глух, люди пьяны, потому что впустили весеннюю тлетворность (душевная глухота), солнце (луна) бессмысленны в искривленности языческой веры (еще один оттенок глухоты), незнакомка дышит туманами (ясность Божьего лица заслонена экзистенцией по имени «туман»). Этот туман вдруг замирает (абсолютная власть сочинительного союза «и», которая повторится и после глухих тайн) на две срофы:

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Узкая рука – изысканность, беззащитность даже.  Но поскольку Незнакомка входит в ресторан, то есть здесь и «входите узкими вратами», и странность-пространность пути в погибель".
                                                Глухие тайны мне поручены...
Эту строфу проще считать одновременной внутри себя. Одно слово. А вокруг него почти географическое описание того, куда приплыл «парус» Лермонтова и тех, о ком пел голос на клиросе в утреннем «тумане» поэта. Очарованная даль и дальний берег как-то сами окружили глухую тайну.

Тайна поручена. Солнце вручено. Уж не для того ли, чтобы не упрощать веру? Ведь нет, наверно, ничего более опасного для веры, чем мистика, в которой большинство символов как раз солярно-лунарные. Она (мистика) тоньше всего, незаметнее, неисследимее по последствиям. «Не плоть, а дух растлился в наши дни[U1] », сказано в середине предыдущего, девятнадцатого столетия. Чтобы все более менее стало ясно с концовкой этого тютчевского стихотворения, чтобы согласиться с тем, что «Незнакомка» – молчаливая запись духовных утрат – диалогична с этим стихотворением Тютчева, достаточно открыть в указанном «неверием» месте Евангелие от Марка.

Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию. Иисус, видя, что сбегается народ, запретил духу нечистому, сказав ему: дух немой и глухой! Я повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него. (Лук. 9. 23-24)

Равновеликий по значимости диалог на интертекстуальном уровне идет и со стихотворением Соловьева «У себя». Именно из него он берет себе девизом жизни утонченно-артистичную срединную строфу:

Дождались меня белые ночи
Над простором густых островов...
Снова смотрят знакомые очи,
И мелькает былое без слов.

В царство времени всё я не верю,
Силу сердца еще берегу,
Роковую не скрою потерю,
Но сказать «навсегда» — не могу.

При мерцании долгом заката,
Пред минутной дремотою дня,
Что погиб его свет без возврата,
В эту ночь не уверишь меня.

Если не знать, то и густые острова, и долгое мерцание заката – все это совсем блоковские слова. Действие как бы происходит там же, где стоит ресторан «Незнакомки», и тогда же. Поэтому «знакомые очи»  – это синонимическая антитеза синим, бездонным, цветущим на дальнем берегу очам.

            Блок лучше большинства символистов, и в первую очередь, конечно, антропософа А. Белого, слышит ЧТО он не слышит.

И краток путь средь долгой ночи,

Друзья, близка ночная твердь!

И даже рифмы нет короче

Глухой, крылатой рифмы: смерть.

(«Усталость» 14 февраля 1907)

Есть среди глушизн и та, которая развернута наиболее подробно внутрь биографии. 1908 год. Год смерти сына "пажа Дагоберта" и Л.Д.Менделеевой, год написания «О доблестях, о подвигах, о славе».

***

Всю жизнь ждала. Устала ждать.

И улыбнулась. И склонилась.

Волос распущенная прядь

На плечи темные спустилась.

Мир не велик и не богат —

И не глядеть бы взором черным!

Ведь только люди говорят,

Что надо ждать и быть покорным…

А здесь — какая-то свирель

Поет надрывно, жалко, тонко:

«Качай чужую колыбель,

Ласкай немилого ребенка…»

Я тоже — здесь. С моей судьбой,

Над лирой, гневной, как секира,

Такой приниженный и злой,

Торгуюсь на базарах мира…

Я верю мгле твоих волос

И твоему великолепью.

Мой сирый дух — твой верный пес,

У ног твоих грохочет цепью…

И вот опять, и вот опять,

Встречаясь с этим темным взглядом,

Хочу по имени назвать,

Дышать и жить с тобою рядом…

Мечта! Что жизни сон глухой?

Отрава — вслед иной отраве…

Я изменю тебе, как той,

Не изменяя, не лукавя…

Забавно жить! Забавно знать,

Что под луной ничто не ново!

Что мертвому дано рождать

Бушующее жизнью слово!

И никому заботы нет,

Что людям дам, что ты дала мне,

А люди — на могильном камне

Начертят прозвище: Поэт.

13 января 1908

Блок сам говорил, что острие главных слов может быть вынесено за текст стихотворения. Таким образом, в силу вышеизложенного, с большой степенью вероятности, как написал бы М.Л.Г, можно предположить, что для «Незнакомки» таким словом будет ВЕРА, жажда веры. А точнее то, в чем сосредоточенно ее христианское понимание: чувство СТЫДА и ВИНЫ.

Истина – в вине евхаристии, в метанойе, которую, в отличие от инициации, надо суметь удержать до последнего часа здесь, в царстве времени.